Утром Люда мылась в ванной. Я приоткрыл дверь. Она хотела вскрикнуть -но остановилась, боясь выдать нас, успела только заслониться, нагнувшись. И -- как мгновенная фотовспышка -- до сих пор в глазах: ее великолепные груди -- тесно одна к другой. И улыбка... Я прикрыл дверь.

Позже она сказала: "Ох, Анатолий Сергеевич, видели бы вы меня лет 10 назад! По улице нельзя было спокойно идти: мужики останавливались". Представляю себе!.. Но она и сейчас редкостно красива.

Днем уехал один в Успенку и гонял на лыжах около трех часов. Именно -гонял, потому что скольжение было такое, что диву давался самому себе -- как это можно в 70 лет так бегать на лыжах! Легко и в удовольствие, почти не снижая гоночной скорости.

В Крещенские морозы всего минус 3 градуса.

Вот и все мое счастье. Как только "исчезают" мои женщины, наваливается тоска и ожидание -- когда опять. Точит неотступно и все сильнее чувство к Люде.

21 января

Ночью меня разбудил Бишер (зам. председателя правительства Латвии). В паническом тоне сообщил, что омоновцы атаковали здание МВД в Риге, четверо убитых, восемь раненых. Что я мог ответить? Утром я написал об этом Горбачеву. Ответа не получил. И вообще достать его было невозможно. Он весь день совещался то с Рюйтелем (чтобы в Эстонии не произошло того же, что в Вильнюсе и в Риге), то возлагал венок Ленину, то опять и опять закрывался с Пуго, Язовым, Крючковым и т. п. Вместо того чтобы выйти на трибуну и изложить свою позицию -- позицию руководителя великой державы.

Российский парламент. Чрезвычайная сессия. Ельцин -- с докладом о ситуации в стране, в общем "взвешенном", как теперь принято говорить, без прямых оскорблений в адрес Горбачева и без призывов его свергнуть (как это он сделал вчера на Манежной площади перед тремя тысячами людей). Впрочем, тем опаснее для М. С.

Наши попытки (Примакова, Игнатенко и мои) выйти на Горбачева и всерьез поговорить ни к чему не привели. Средства массовой информации уже выдают официальную версию: в Риге был бытовой конфликт: изнасиловали женщину-омоновку, терпение у людей лопнуло и т. п. Словом, переводят на кухонный уровень. В то время как политическое значение -- в реакции мира на эту бытовку.