Сверх того, с враждебным народом ничего нельзя поделать, ибо он многочислен, а со знатью — можно, ибо она малочисленна. Народ, на худой конец, отвернется от государя, тогда как от враждебной знати можно ждать не только того, что она отвернется от государя, но даже пойдет против него, ибо она дальновидней, хитрее, загодя ищет путей к спасению и заискивает перед тем, кто сильнее. И еще добавлю, что государь не волен выбирать народ, но волен выбирать знать, ибо его право карать и миловать, приближать или подвергать опале».

А вот что сто лет назад писал французский историк Лависс:

«Монархия может быть демократической, но аристократия не может: эти два слова встречаются только как противопоставление. (…) Король и народ имеют одного и того же врага — знать, и даже в минуты восстаний народ обрушивается на вельмож, а не на короля. «Когда Адам работал в поле, когда Ева пряла, — поют английские крестьяне, — где был дворянин?»»

Такая вот исконная многовековая итальянская и французская вера в хорошего царя и плохих сановников — другое дело, наследственная монархия допускает появление на вершине власти личностей наподобие Николая II, что сразу перевешивает все ее плюсы.

Изменилось ли что-нибудь с тех времен?

Изменилось многое.

Если в начале ХХ века непреодолимого разрыва между государствами не было и стартовые условия их были по большому счету равны, то уже в середине ХХ века, с разрушением колониальной системы, возникли понятия «золотого миллиарда» и «третьего мира». Тогда же, помимо государств, на протяжении почти всей известной человеческой истории являвшихся самыми могущественными общественными структурами, появились и другие структуры — транснациональные корпорации, соперничающие в своей мощи с государствами, а то и превосходящие их.

Впрочем, выводы Макиавелли от этого не утратили актуальности.