Нечто похожее мы видим и в переводе О. Румера:

Я смерть зову, глядеть не в силах боле,

Как гибнет в нищете достойный муж,

А негодяй живет в красе и холе;

Как топчется доверье чистых душ,

Как целомудрию грозят позором,

Как почести мерзавцам воздают,

Как сила никнет перед наглым взором,

Как всюду в жизни торжествует плут,

Как над искусством произвол глумится,

Как правит недомыслие умом,

Как в лапах Зла мучительно томится

Все то, что называем мы Добром.

Когда б не ты, любовь моя, давно бы

Искал я отдыха под сенью гроба.

Наряду с такими книжно-поэтическими оборотами речи, _как глядеть не в силах боле_ (стих 1), _достойный муж_ (стих 2), _никнет сила_ (стих 8), _мучительно томится_ (стих 11), _сень гроба_ (стих 14) и т. д., употреблены такие слова, как _негодяй_ (стих 3), _мерзавцы_ (стих 5), _наглый взор_ (стих 7), _плут_ (стих 8). Дело не в их бранном характере - Шекспир не гнушался и более резких слов, - а в том, что слишком уж велико расстояние между этими двумя стилистическими группами, чего в оригинале, конечно, нет.

То же мы видим и в воспроизведении шекспировских образов. С одной стороны, шекспировские персонификации сохраняются: _доверье, целомудрие, сила, произвол, добро, зло_, а с другой, - они заменены словами с конкретным значением, причем более резким, чем у Пастернака: вместо "достоинство" _достойный муж_ (стих 2), вместо "ничтожество" - _негодяй_ (стих 3), вместо "воздаваемых позорно" - _мерзавцы_ (стих 6), вместо "оскорбленного совершенства" (стих 7) - _торжествует плут_ (стих 8) и т.д., то есть налицо те же два семантико-стилистических плана, что и у М. Чайковского.

Единой поэтической системы такие переводы, конечно, не дают, и русскому читателю они показывают Шекспира только со стороны внешнего содержания.