(Моей работе это нисколько не мешало; поскольку я тогда не знал русского совсем, для меня эти записи были просто шумом.)

Через два года она смогла читать, писать и говорить по-русски, понимать этот язык – и думать на нем.

Затем мы отправились в СССР.

Разумеется, и в другие страны тоже – моя симпатия к Польше и Чехословакии никогда не умирала, ровно как и к захваченным странам Балтии. Следовало бы включить и страны Туркестана, но они, кажется, не столь угнетены – гораздо дальше от Москвы и меньше пострадали. В целом мы пропутешествовали по СССР около 10 тысяч миль и увидели около двадцати городов. Тяжкий труд Джинни полностью окупился; мы увидели и услышали очень много, гораздо больше, чем узнали бы от политически инструктированного гида, нам часто удавалось от него отделаться. Я нахватался кое-каких слов на русском, но говорить так и не научился: мог спросить или показать, как пройти в нужное место, заказать обед, оплатить счет – и ругаться по-русски (что очень важно!).

Эту статью я написал в отеле «Торни» в Хельсинки сразу после «бегства» (я испытывал именно такое ощущение) из Советского Союза. Более легкую по тону статью, следующую за «Pravdой», я написал две-три недели спустя в Стокгольме. К тому времени мои нервы в свободном воздухе Скандинавии успокоились, и я смог разглядеть юмор в том, что вовсе не казалось смешным в тот момент, когда происходило.

«Pravda» – значит «правда».

Так написано в моем англо-русском словаре: «Pravda – правда». Словарям, конечно, можно доверять.

1 мая 1960 года американский самолет-разведчик U-2 совершил нечто вроде незапланированной посадки в СССР. Это одновременно и «правда», и «pravda». За пределами этого голого факта «правда» и «pravda» весьма сильно расходятся.