– Да. А рядышком еще и пиццерия. Там сбоку, на пересечении с улицей Мариньян. Если рванет – двойной эффект.

– Ну у вас, Василий Иванович, и память!

– А что ж ты хочешь. Сколько мне по здешним подворотням в свое время полазить пришлось.

– Да время-то сколько прошло.

Тяжелая плотная дверь в кабинет бесшумно распахнулась.

– Разрешите? – Выросший в дверном проеме невысокий подтянутый молодой человек, в строгом темно-коричневом костюме, не дожидаясь ответа, пятясь, уже входил в комнату, осторожно катя за собой из коридора небольшой двухъярусный столик на колесах, на котором стояли две дымящиеся большие «турки», источающие аромат свежесваренного кофе; нарезанные и аккуратно разложенные на тарелках фрукты; какие-то вазочки с печеньями и конфетами, посуда и приборы для предстоящей десертной трапезы.

– Эстет, – кивнул в сторону молодого человека Ахаян, оглядев сервировку передвижной скатерти-самобранки.

– Они у меня тут все... эстеты. – Минаев перевел взгляд на своего помощника: – Да, Вольдемар? – Вольдемар, сдерживая улыбку, опустил глаза на свои модные остроносые туфли. – Ну, ступай с богом. И чтоб часа два никакого беспокойства. У нас тут серьезный разговор.

– Это ты верно угадал, – произнес Ахаян, едва дверь в кабинет затворилась. – Разговор у нас с тобой действительно будет серьезным.

Шумно опустившись в черное кожаное кресло, он, казалось, не обращая никакого внимания на то, как отреагирует на его слова хозяин кабинета, принялся более внимательно рассматривать содержимое вазочек, расположенных на только что привезенном столике.

Хозяин кабинета едва заметно сглотнул слюну, и это было единственное, что хоть как-то могло выдать мгновенно мелькнувшую у него в голове мысль: «Неужели все-таки казнить? А за что?»

Ахаян внезапно поднял на него свои цепкие серые глаза:

– Ты чего, Петрович?