– Да вы что?

– Натурально. Чистокровный англэ. Слинял во Францию, то ли от революции, то ли от долгов. – Ахаян еще раз втянул носом аромат. – Ну что, Гелий Петрович, от слова Гелиос? За мой грядущий отъезд? Стремянную.

– Ну...

– Подступай... к глазам... разлуки жижа... Сердце мне... сантиментальностью расквась... Я хотел бы... жить и умереть в Париже. Если б не было такой земли – Москва. Да? Знаешь такие стихи?

– Слышал.

– Тогда поехали. – Медленно, одним глотком перелив в себя содержимое своего стакана, Ахаян положил в рот тонкий лимонный кружок. – Нет, даже если б и не было Москвы, все равно б в Париже умирать не захотел. Да и жить тоже.

– А сколько вы в свое время тут?.. По полной программе, как полагается?

– Ну, конечно, по полной. Целый год еще до конца срока оставался. И хоть ты прав, времечка уже прошло много, почитай, двадцать годков, а я этот день по гроб жизни не забуду. Пятое апреля тысяча девятьсот восемьдесят третьего года. И даже время помню: тринадцать тридцать пять, по центрально-европейскому. Построили нас тогда в одну шеренгу и... получай, деревня, трактор. Прямо по списку – только что с Кэ д’Oрсэ

– Да, лягушатники. Могут иногда почудить. Сколько они тогда сразу-то выдворили? Человек пятьдесят, я помню, нет?

– Сорок семь.

– Почти.

– Там, правда, кроме наших, еще и «грушники»

– До кучи?

– Ну да. Миттеран

– Да социалисты, они все проститутки. Что раньше, что сейчас. На словах, что ты, – друзья, демократы, а как до власти дорвутся, так такие фортели выкидывать начинают. Правее папы римского казаться хотят.

– Святее.

– Ну да, я и говорю.

– И не говори. Вот Жискар

– Ну так. Аристократ.

– Хотя, с другой стороны... Ты знаешь-то, вообще, чего они тогда так взбеленились?

– Смутно. Чего-то там в посольстве в своем, в Москве, нашли, да?

– Чего-то! Жучков наших у себя в телексах. Причем во всех шести. А знаешь, когда их наши туда вогнали? Еще аж в семьдесят шестом году. Те, дурачки, их безо всякой охраны по железной дороге отправили.