Сибири разлеталось по родным углам, – а БАМ пусть зеки строят.

Потому такое высокое доверие из предосторожности оказывали исключительно комсомольцам. Знакомый инструктор политотдела сержант

Якимчик обещал сделать мне все нужные документы, но замешкался и в последний момент меня в очередной раз (уже последний) отослали в творческую командировку в отдаленную роту. Так я и не сподобился стать членом и увидеть хваленые красоты Сибири.

Как-то накануне долгожданной свободы в веселенький майский денек на собрании роты наш замполит учил салаг: "Не тяните с комсомолом, не смотрите на Харина, он всю службу кисточкой промазюкал, у вас так не пройдет!" Упомянутый отщепенец сидел спиной ко всем в дальнем углу Ленкомнаты и, действительно, выводил по трафарету буквы на очередном стенде наглядной агитации. Устроился я здесь, в конвойном полку внутренних войск, художником при клубе части. В радиоузле и по совместительству киноаппаратной на стенной полке покоился ламповый

"Казахстан". Короткие волны у него оказались предусмотрительно опломбированы. Нач. клуба прапорщик Ушкань время от времени проверял сохранность пломб, но это не мешало нам, клубным бездельникам, в его отсутствии крутить ручку железного ящика в поисках вражеских голосов.

Свой старенький "Альпинист", присланный на втором году службы из дома, я перед дембелем продал за пять рублей. Ушкань слегка повредил его, когда пытался отнять – мы катались по грязному полу парткабинета, где шел затянутый нами, нерадивыми работниками, на всю сибирскую зиму ремонт. После этого я познакомился с гауптвахтой.

По возвращении со службы на сэкономленные 60 рублей – буфет ядра полка с бумажными тетраэдрами кефира не всегда был доступен – я купил небольшой приемник с КВ-диапазонами "Россия-303". И почти не расставался с ним пока он не уехал от меня в электричке в сторону