Эта любовная история о дочери президента страны и простом журналисте вполне укладывалась в рамки классической пасторали. Их свел владыка-случай, роман протекал под волшебный перебор гитарных струн, вдруг его пронзительный взор до основания сотряс ее бесхитростную душу. Вспыхнувшая страсть преодолела все преграды, стоявшие между ними: жен и мужей, детей от прошлых браков, коварные интриги двора и даже сомнения самого короля-президента. Рука об руку взошли они на вершину политического Олимпа. А когда короля не стало, подверглись гонениям, скитались по миру. Но стосковавшийся по правде народ призвал их на трон, сбросив кучку самозванцев.

…Все сказанное, за исключением призвания на трон, – это непридуманная история, повесть non-fiction о Татьяне Дьяченко и Валентине Юмашеве. Эта реальная пастораль только в самых общих чертах повторяет знаменитую советскую киноисторию «Свинарка и пастух». С таким же успехом можно найти сходство со средневековым рыцарским романом «Тристан и Изольда» или шекспировской трагедией «Ромео и Джульетта». Их объединяет только одно – романтизм героев, идеальный мир которых не погибает вместе с физической смертью.

Романтизм как доминанта человеческой натуры представляет собой ключ к характеру этих «сиамских близнецов», как называли в Кремле чету Дьяченко и Юмашева.

– Помните сказку про спящую принцессу и поцелуй? – разоткровенничалась как-то 45-летняя Татьяна Борисовна. – Так вот Валин поцелуй как будто разбудил меня, раскрепостил. Я и думать не могла, что в моем возрасте возможна такая страсть. Что отношения с мужчиной могут доставлять такое удовольствие. Что секс – это так важно, замечательно, волшебно, без него жизнь пресная и скучная.

Борис Ельцин тогда недоумевал:

– Я думал, что ты выйдешь за бизнесмена, а ты… за Валентина.

Бывший секретарь обкома КПСС, скорее всего, не был знаком с национальными особенностями русского романтика, отмеченными гениальным Федором Достоевским: «…Сплошь да рядом из наших романтиков выходят такие деловые шельмы, такое чутье действительности и знание положительного вдруг оказывают, что изумленное начальство и публика только языком на них в остолбенении пощелкивают».