Пожар этот — вдруг запылавшие и обратившиеся в пепел надежды любви.

«Теперь страшная война на Парнасе, — писал Жуковский на родину, — около меня дерутся, а я молчу».

В беспощадной битве столкнулись два литературных лагеря — защитники старого и нового слога в русской литературе. Адмирал Шишков возглавлял «староверов», погрязших в церковнославянизмах «варяго-россов», которые старались ниспровергнуть новшества, введенные в русский литературный язык Карамзиным и поддержанные его соратниками, в особенности Жуковским. Недаром «варяго-росс» Шаховской сделал попытку залить пламенный романтизм Жуковского «Липецкими водами»… Но Жуковский не просто «молчал», предоставляя друзьям делать ответные выстрелы; он, едва явившись в Петербург, собрал их вокруг себя, создал из них литературное общество, которое стало быстро расти. Заседания «Арзамаса» пародировали торжественные собрания шишковской «Беседы любителей русского слова», а смех арзамасцев был убийственным.

Все, конечно, было не так определенно и просто — и у беседчиков не все было плохо, ведь среди них были и Державин, и Крылов, да и некоторые другие литераторы «Беседы» были не без таланта, а кроме того, заостренный патриотизм.

«Беседы» благотворно повлиял на развитие поэзии декабристов; и у арзамасцев не все пошло гладко — некоторые из них оказались впоследствии охранителями официальных идей (Блудов, Уваров, Северин, Кавелин). И все-таки «Арзамас» во главе с Жуковским прокладывал главную дорогу: он открывал путь следующему поколению литераторов — Пушкину и его школе.