Но вот когда другие оказываются в конфликте с режимом, писатель объясняет их поступки тщеславием, комплексами, поисками путей к новой карьере, желанием набрать очки перед выездом на Запад и т. п. В ряде случаев Войнович, возможно, прав. Но когда такие обвинения предъявляются бывшим друзьям (а все друзья Войновича в конце концов оказываются бывшими), это выглядит… ну как бы это сказать? Неблагородно, что ли.

Если, к примеру, Владимов развивает диссидентскую активность, то подразумевается, что он действует расчетливо, стремясь к отъезду, чтобы занять уже обещанное ему место редактора «Граней». «Его не пустили, кажется, в Швецию, он это использовал как повод и написал открытое письмо, в котором были слова „Серые начинают и выигрывают”». Если Корнилов хочет передать свои романы на Запад — то из-за тщеславия, соревнуясь с Войновичем. Если диссидентом становится другой друг, Феликс Светов, то можно иронически отнестись к его «жажде подвига», а цену, которую он заплатил за инакомыслие, и вовсе не заметить, бросив вскользь: «Тюрьму, как Свет мне позже рассказывал, он пережил легко. Сокамерники относились к пожилому человеку с почтением, а бытовые неудобства несильно его травмировали. Он ведь правда был в быту неприхотлив». Да при чем тут быт!

«Мне было в тюрьме легче, чем многим: сидел я за то, что, как мог, говорил людям правду о нашей жизни, о Боге, верил, что здесь, на этом свете, жизнь не кончается», — пишет Светов в книге «Тюрьма», и эту мысль он варьировал неоднократно. Его душевное состояние, его вера облегчала ему тяготы заключения. Но тюрьма и ссылка — все же куда более грозные испытания, чем постоянная слежка, травля и угрозы, сопровождаемые к тому же ореолом героизма и сочувствием определенной референтной группы…

Владимир Максимов — один из тех, с кем Войнович, по его же признанию, общался «тесно и регулярно».