“На протяжении всей жизни Гинзбург пыталась докопаться до пружин этого устройства”, — пишет Андрей Зорин, утверждая, что фундаментальное социопсихологическое открытие, сделанное Гинзбург в годы блокады, состояло в том, что в кардинально изменившихся условиях сами мотивировки и импульсы, руководящие человеком, в сущности остаются прежними. Только “правила иерархии и статусного устройства общества оказываются особенно наглядными, когда они выстроены вокруг доступа к самому элементарному жизненному благу — еде”.

Несомненно, самой крупной драгоценностью в найденном “кладе” является текст, открывающий книгу, которому составители дали название “<Рассказ о жалости и жестокости>”, опираясь на косвенное определение самой Лидии Гинзбург.

Герой его носит имя Оттер, как и герой многих блокадных заметок Лидии Гинзбург, в конце концов сложившихся в повествование “День Оттера” — переработанное позднее в “Записки блокадного человека”. Этим достаточно причудливым именем (исследователи предлагают разные его расшифровки: от французского “другой” — l’autre — или французского же “автор” — l’auteur) Гинзбург ставит некую грань между собственной биографией и трансформацией опыта собственной жизни в опыт художественный.

Герой снова и снова обращается мысленно к обстоятельствам смерти своей тетки, которая в блокадные годы оказалась на его иждивении и попечении. Легкий характер тетки делал довоенную жизнь рядом с ней необременительной. Оттер привык заботиться о пожилой женщине, никогда не работавшей, жившей на иждивении мужа, а теперь — племянника. Война и в особенности блокада грубо обострила противоречия, и раньше существовавшие между ними.

 

Будьте ж довольны жизнью своей

Тише воды, ниже травы.

О, если б знали, дети, вы

Холод и мрак грядущих дней, —

вспоминает герой пророческие строки Александра Блока (очень интересна двойная датировка стихотворения — 6 июня 1910 — 27 февраля 1914). Но сейчас он видит в них не пророчество, а всего лишь метафору.