Делались попытки сблизить Толстого со славянофилами на том основании, что и они, борясь с революцией, в то же время отрицательно относились к бюрократии. Но связи поэта со славянофилами (в возникновении этих связей отвращение к бюрократическому Петербургу, несомненно, сыграло известную роль) были, как отмечено выше, сравнительно недолгими, а разойдясь с ними, Толстой сказал о них много едких и насмешливых слов. "От славянства Хомякова меня мутит, когда он ставит нас выше Запада по причине нашего православия", - писал Толстой. Он издевался над смирением, которое славянофилы считали исконным свойством русского национального характера, смирением, "которое состоит в том, чтобы... вздыхать, возводя глаза к небу: "Божья воля!.. Несть батогов, аще не от бога!" (письмо к Маркевичу от 2 января 1870 г.). Идеализация смирения справедливо представлялась Толстому оборотной стороной славянофильской (и не только славянофильской) проповеди национальной исключительности и замкнутости. Он неизменно боролся с этими идеями, согласно которым, по словам Белинского, "все русское может поддерживаться только дикими и невежественными формами азиатского быта" (статья "Петербург и Москва").
Но в отличие от западников, видевших в буржуазной Европе образец, по которому должно пойти преобразование и развитие России, Толстой относился к ней весьма скептически. Оппозиционные настроения не делали его либералом, хотя он и сходился с ними в отдельных своих оценках и требованиях.