Мир окаменелый, кристаллизовавшийся, отраженный дает себя наблюдать вдумчиво и спокойно, он не волнует, не мучит, не вызывает на борьбу, не ставит запросов; легче поддается и анализу и гармонизации.

Древний классический мир был первым кормильцем майковской музы, и только к самому концу поэтической своей карьеры Майков как будто отстранился от своего старого друга под влиянием религиозного и мистического настроения своей музы (особенно в группах пьес "Excelsior", из Аполлодора Гностика) {100}, Астарты и Ваалы; Антиохии и Ерусалимы заменили Геб и Аполлонов {101}; муза оказалась дщерью небес {102}, а розовый венок эпикурейца обратился в новый, сверхчувственный.

Что за цветы в нем - мы не знаем,

Но не цветы они земли,

А разве - долов лучезарных,

Что нам сквозят в ночах полярных,

В недосягаемой дали! {103}

Но более знакомый и близкий нам Майков все же останется в нашей памяти классиком.

На первой ступени своего творчества он был под безусловным и исключительным влиянием античного мира - природа возрождалась в его фантазии в виде живого соединения живых олицетворений, и он складывал из них то в гекзаметрах, то в важных сенариях {104} свои первые картинные пьесы. Эти опыты юноши 17, 18, 19 лет заслужили в свое время похвалу такого чуткого ценителя поэтической правды, как Белинский {106}, и действительно, если мы дивились свежести таланта Майкова в старости, то нельзя не подивиться и ранней зрелости этого таланта: мы не найдем в его томах ни беспредметных порывов юности, в виде целых пьес, ни прилежных робких подражаний любимым образцам - перед нами сразу выступает поэт, точно Паллада, вышедшая во всеоружии из Зевсовой головы. Кто поверит, что классический "Призыв" написан, когда поэту было 17 лет, а "Сон" {106} - 18-летним юношей?