Ф. не знал "средних решений", а придерживался решений безусловных, категорических. И в этой нравственной непоколебимости, моральной твердости и бесповоротности была какая-то особенно своеобразная красота. Здесь уместно будет вспомнить, как однажды трусливый редактор журнала с великой робостью убеждал А. Ф. изменить одно, только однозначное слово в статье А. Ф., причем получил категорический отказ. Или в другой раз, после события 1 марта 1881 года, когда А. Ф.

начинал заказанную ему статью для одной из либеральных того времени газет следующими словами: "Черные флаги реют над Зимним дворцом; черные мысли гнездятся в уме..." - профессор-редактор, струсив, предложил А. Ф.

изменить загадочную фразу, но тоже получил не менее категорический отказ.

Прямота А. Ф., стойкость его публичных выступлений внушали особую к нему неприязнь со стороны людей противоположного лагеря, которые нередко метали в него отравленные ядом стрелы. Эта среда, среда высшей бюрократии, как и все ретроградное, имела все основания не любить А. Ф. [...]

Вообще слово, слово-образ, слово-мысль играло громадную, первостепенную роль в его подвиге жизни [...], в том, что он называл "шестым чувством чувством совести". [...]

Он живо ощущал изумительную прелесть и неизреченную красоту родного языка, которым с таким блистательным совершенством владел и пользовался. Он нередко с неподдельной грустью говорил о засорении языка, об употреблении чуждых ему оборотов и слов - язык для А. Ф. был тою восхитительною стихией, с помощью которой он находил средства для выражения своих красочных помыслов и ясной, нестареющей и умудренно-сосредоточенной думы.

И читая, как и слушая изустную речь А. Ф., мы неизменно убеждались в том, что старость, которая, по словам Монтеня, "оставляет больше морщин на умственном облике нашем, чем на лице", совершенно не отразилась на его светлом интеллекте. [...] Но уже близок был закат, и А.