Автор подчеркивает распущенность нравов арабских племен, ссылаясь на одного поэта — Имр уль Кайса. Однако джахилийская (доисламская) поэзия богата оттенками. Была гедонистическая линия, и была традиция узритов, воспевавших сердечное чувство, сильное, как смерть (их вспоминает Гейне в стихотворении, положенном на музыку Чайковским: «Полюбив, мы умираем»). К традиции узритов примкнули поэты-суфии, а суфийская поэзия — высший взлет мусульманской мистики. Сходным путем шла мистика библейская, примыкая к «Песне песней», и индийская поэзия бхакти, традиции которой живы по сей день. Можно понять причины морального пафоса: автор восстает против современной сексуальной распущенности и отбрасывает свое негодование в прошлое. Но кроме выбора между гаремом и борделем была еще любовь Тристана и Изольды, не уложившаяся в букву брачных норм. Упор на букву — противовес хаосу страстей, и в этом смысле — относительное благо, но далеко не абсолютное! Проводником Данте по раю стала Беатриче, а не законная жена Джемма Донати.

Я возвращаюсь к мысли, что веер культур, соседствующих друг с другом, очень широк, и даже внутри одной культуры можно найти факты, годные для подтверждения разных концепций. Это бросается в глаза в разделе о шаманизме. Раздел видимо разросся под давлением нового интересного материала и нарушает пропорции книги; но хочется поблагодарить автора за этот недостаток стройности. С интересом читаешь, что духи, которых шаманы вызывают, — не злые и не добрые; это духи стихий. Подобно стихийным человеческим характерам — могут рассердиться, отомстить, пошалить, но могут и помочь. Камлание делает их помощниками, лечит больных и радует всех собравшихся ярким праздничным зрелищем, своего рода театром одного актера.