И закрылся крышкой.

И время пошло...

В тёмном, узком, тесном пространстве время для меня текло както по-другому. Оно замедляло свой ход и я почти не ощущал его течения, если звуки не проникали в мою темницу; жизнь тогда, казалось, замирала вокруг. Но если раздавались голоса - я оживал, прислушиваясь, и время сдвигалось с мёртвой точки и начинало обычный свой бег...

Вначале, как и ожидал, я услышал встревоженные голоса, задававшие в нетерпении вопросы: "Что случилось? Где Конусов? ". В ответ кто-то тихо мямлил расслабленным голосом и тем же расслабленным голосом длинно матерился. Потом две или три пары крепких ног поскакали, разбрасывая гальку, туда, откуда прибыли наши поезда. За мною, значит. Вслед им раздался голос Мущепако: "До километрового столба! И назад - берегом". Не верит старый хрыч, что догонят, решил я, тихо ухмыляясь.

А через некоторое время я увидел его самого, потому что с одним из омоновцев он поднялся на платформу и стал рыться в большой, какие бывают у челноков, сумке, стоявшей у противоположного борта. Тут я обнаружил, что чуть дальше моей головы между досок имеется вполне сносная щель...

Мущепако, отвлекаясь от сумки, удивлялся омоновскому снайперу.

- Зачем он в канат-то стрелял? - спрашивал он. - Почему не в человека?

- Молоток потому что, - отвечал омоновец. - Счас бы труп на склоне висел, ребятам морока была бы - снимать... А так - сам упал и лезть никуда не надо.

- Э-э... А если бы не попал в канат?

- Но попал же, - сказал омоновец и довольно хохотнул.