Матери нужно было устраиваться на работу, но ещё ей нужно было ухаживать за бабушкой, которая так и не была прописана в Ленинграде и не получала пенсию. Нам с Андреем дали пенсию по 70 рублей, а матери как жене учёного через полгода через Арктический институт выхлопотали персональную пенсию в размере 50 рублей. Я ещё не совсем понимал, что такое деньги, но постепенно понял, что жить нам стало гораздо труднее. Неожиданную активность проявила Нонна, она стала притязать на «наследство», рассчитывая на площадь в квартире, машину и дачу в Белоострове. Дача же являла собой времянку и сруб только начавшего строиться дома. Это было крайне неприятно, матери удалось продать машину по доверенности и тем самым избежать раздела имущества. Денег за машину хватило на то, чтобы рассчитаться с долгами. Мать беспокоилась, что не сможет платить за музыкальную школу, но как-то всё образовалось. С квартирой и дачей дело заглохло само собой и до суда не дошло. Хотя я не понимал, из-за чего этот суд может быть?

Мой опыт хорового пения в школе был настолько негативным, что уже в музыкальной школе, где хор был обязательным предметом, я всегда старался его закосить. По счастью, я учился на оркестровом отделении, и подошло время, когда я вместо хора уже мог посещать школьный оркестр. Оркестр состоял из учеников старших классов и из учеников музыкальной школы для взрослых. Поэтому я попал уже во взрослую среду. Это была огромная радость, когда впервые то, что ты ещё толком не научился делать, начало складываться в музыку. Мы играли Третью сюиту Баха и, когда доходили до Арии, у меня почти всегда наворачивались слезы. Но самым важным для меня было обретение брата Андрея, который к этому времени играл в оркестре года два. Он был уже взрослый, заканчивал школу и жил замкнуто и почти независимо. И вот, впервые у нас появилась какая-то точка пересечения. Он с контрабасом возвышался над всем оркестром прямо сзади меня, и я сделал для себя открытие, что наши партии во многом совпадают, а иногда звучат просто синхронно.