Даже в воспоминаниях "О сверстниках" (Э.Казакевич, О.Берггольц, А.Твардовский), о Всеволоде Иванове, об актере М.Астангове, режиссере Ф.Каверине и других, где речь идет о реально существовавших людях, подход к герою не меняется. Автор педантично точен в воспроизведении подробностей жизни, поведения своих невыдуманных героев, но, помимо воли, стремясь передать масштаб личности, ее потенциал, укрупняет в характере реально существовавшего человека те его качества, особенности, на которых строится понимание именно этого характера. В своих воспоминаниях Крон каждый раз пишет неупрощенный характер, подчеркивает сложность и многооттеночность связей каждого из своих героев с окружающим миром и превыше всего ценит последовательную преданность своему делу, осознанную нравственную цель деятельности. Он убежден: "...известны случаи, когда ситуация или мода возносили на вершины славы людей второстепенных, но не было случая, чтоб удавалось подделать нравственный авторитет" ("О Всеволоде Иванове"). И добивается понимания читателя, которого вовсе не шокируют такие, к примеру, строки об О.Берггольц: "Мне память сохранила Ольгу всякой... В этих разговорах Ольга представала в самых разных обличьях, то трогательно-нежной, то до грубости резкой, радостно-доверчивой и угрюмо-замкнутой, расточительно-щедрой и неожиданно скуповатой, по-комсомольски простой в обращении и высокомерно-отчужденной..."

Или, поделившись с читателем своими первыми впечатлениями о Всеволоде Иванове ("...он казался старше своих лет, а при этом проглядывало в нем что-то совсем младенческое, было в его лице нечто жестокое - и кроткое, чопорное - и простодушное, трезвое - и мечтательное; с одного боку половецкий хан, с другого - скандинавский пастор, - все это никак не совмещалось"), Крон подробно рассказывает об Иванове, и мы, вполне проникшись пониманием незаурядности Иванова - писателя и человека, вместе с автором приходим к выводу: "Иванов был настолько крупен, что все вмещал.