То солдат на оное согласился и надел на себя царский мундир, а государя спустили в окно» и т. д. Существовал и другой вариант: «Когда Александр Павлович был в Таганроге, и там строился дворец для Елизаветы Алексеевны, то государь приехал в оный с заднего крыльца. Стоявший там часовой, остановив его, сказал: «Не извольте входить на оное крыльцо, вас там убьют из пистоли». Государь на это сказал: «хочешь ли ты, солдат, за меня умереть? Ты будешь похоронен, как меня должно, и род твой будет весь награжден». То солдат на оное согласился и переоделся. Государь надел солдатов мундир и стал на часы. А солдат надел царский мундир, шинель и шляпу и пошел в отделываемый дворец, и лицо шинелью прикрыл. Как взошел в первые комнаты, то вдруг из пистоли по нему выпалил один барин и не попал, а сам упал в обморок. Солдат повернулся, как назад идти, то другой выпалил по нему и прострелил; то вдруг его подхватили и понесли в те палаты, где жила его супруга, и ей доложили, что государь весьма нездоров; и потом после помер, яко государь. А настоящий государь, бросив ружье, бежал с часов, но неизвестно куда, и писал Елизавете Алексеевне письмо, чтобы оного солдата похоронили, как меня».

Еще любопытнее письмо некоего Евдокима, повидимому, солдата музыкальной команды, который летом 1826 г., перед коронацией Николая I, сообщал своему «любезнейшему другу» следующее:

«Коронации еще у нас не было, а будет в июле или сентябре месяце, то теперь вам сказать нечего, насчет войска и о вольности крестьян. А скажу я вам по секрету об Александра Павловича кончине. Это правда, и я согласен с тем списком, который у вас мною оставлен. По выезде из Петербурга было знамение на небе, и когда стал писать письмо матери императрице, было затмение, и свечи были поданы — это правда; а что написано, что исповедался, приобщался, и как лечили и помирал — это враки.