Мальчику было лет восемь. Он был одет в модный матросский костюмчик (зюйдвестка, переделанная из обычной белой рубашки, и полотняная шапочка без козырька, зато с настоящим помпоном — как у моряков на сейнере, стоящем в порту в трех милях отсюда), синие гольфы, запачканные песком, и сандалеты с оторванным ремешком. Девочка была младше. Бабушка утверждала, что она растет красавицей — в мать (впрочем, свою маму девочка никогда не видела: та скончалась при родах в маленькой и жутко грязной больнице для неимущих недалеко от Ле-Крезо, в городе, который девочка совершенно не помнила, хотя и появилась там на свет. Зачем маму занесло туда — ни родных, ни знакомых у них там не было, — она тоже не знала, а бабушка не рассказывала).

Она деловито обошла вокруг кровати, такой огромной и высокой, под марлевым балдахином от насекомых, посмотрела на лежащего мужчину и неуверенно сказала брату:

— По-моему, у нас получилось.

— По-моему, тоже. Только ни до чего не дотрагивайся. И надо подмести пол, от нас остались следы.

— От вас, сударь! Это вы целый день скакали по песку, хотя бабушка запретила…

Мужчина, лежащий на роскошной кровати под балдахином, был мертв — белая рубашка (не слишком свежая, не слишком дорогая, но приличная) была залита кровью, сочившейся из раны на груди: все симптомы красноречиво указывали на насильственную смерть, причиненную огнестрельным оружием. «Пол подметать я категорически не буду, — сердито подумал мальчик. — Что с того, что песок действительно от моих сандалет, веник — дело женское».

Он презрительно отвернулся, внимательно оглядывая комнату: не забыли ли чего. Нет, самое главное они забрали: пистолет, спрятанный в примитивном тайничке — в книге с вырезанным в страницах углублением. И дневник — старая, обтрепавшаяся по краям тетрадь в коричневом клеенчатом переплете.

— Ты не забыл, что дал мне слово? — требовательно спросила девочка.