«Наша история открывается тем явлением, что восточная ветвь славянства, потом разросшаяся в русский народ, вступает на русскую равнину из одного ее угла, с юго-запада… В продолжение многих веков этого славянского населения было далеко не достаточно, чтобы сплошь с некоторой равномерностью занять всю равнину… Оно распространялось по равнине не постепенно путем нарождения, не расселяясь, а переселяясь, переносилось птичьими перелетами из края в край, покидая насиженные места и садясь на новые». И далее: «История России есть история страны, которая колонизируется»

Нет, нет, ни «дорогоманией», ни вульгарными житейскими резонами (мол, поскольку не жалко лаптей, убегаем от жены и от детей) снедающую Павла Алексеевича страсть к переселению из края в край, и все в том же — веками заданном восточном направлении («нужно было двигать куда-то восточнее, в самую глушь»), и все теми же птичьими перелетами, — пожалуй что и не объяснишь. Из каких же темных историко-генетических глубин-далей кричит в его почти умершей плоти это: «Но нельзя ли подальше? Дальше, ребята… Как можно дальше»?

И еще одно кажущееся странным сближение если не судеб, то ситуаций. Предсмертное письмо не от счастья убегающего Павла Алексеевича к забытой и почти забывшей его матери. С самого края земли — туда, где посреди старорусской равнины пустеет-ветшает родное гнездовье: «…нет у меня денег, и не пиши больше. Повторяю тебе: я скоро сдохну, не мучай меня. Так и соседям скажи».

Читаю, а память подсовывает, подсказывает, цитирует еще одно Завещание, то самое, лермонтовское, как бы со слов умирающего «русского кавказца» поэтом записанное:

«… История России есть история страны, которая колонизируется…»