У озерных, глухих берегов,

И столетие мы лелеем

Еле слышный шелест шагов.

Иглы сосен густо и колко

Устилают низкие пни...

Здесь лежала его треуголка

И растрепанный том Парни.

Тогда же (а может быть, несколько позже) Ахматова прочла, или напевно прошептала, стихотворение "Вечером":

...Он мне сказал: "Я верный друг!"

И моего коснулся платья.

Как непохожи на объятья

Прикосновенья этих рук...

...А скорбных скрипок голоса

Поют за стелющимся дымом:

"Благослови же небеса:

Ты в первый раз одна с любимым

Эти строфы говорят о Гумилеве.

И потом - еще одно восьмистишие, посвященное Н.Гумилеву, ее мужу, и написанное в 1912-м году:

В ремешках пенал и книги были,

Возвращался я домой из школы.

Эти липы, верно, не забыли

Нашу встречу, мальчик мой веселый.

Только ставши лебедем надменным,

Изменился серый лебеденок,

А на жизнь мою, лучом нетленным,

Грусть легла, и голос мой незвонок.

Грусть была, действительно, наиболее характерным выражением лица Ахматовой. Даже - когда она улыбалась. И эта чарующая грусть делала ее лицо особенно красивым. Всякий раз, когда я видел ее, слушал ее чтение или разговаривал с нею, я не мог оторваться от ее лица: глаза, губы, вся ее стройность были тоже сим-волом поэзии.

В "Бродячей Собаке" Ахматова прочитала однажды стихотворение, посвященное Александру Блоку (1914 г.):

Я пришла к поэту в гости.

Ровно в полдень; в воскресенье;

Тихо в комнате просторной,

А за окнами мороз...

...Как хозяин молчаливый

Ясно смотрит на меня!

У него глаза такие,

Что запомнить каждый должен;

Мне же лучше, осторожной,

В них и вовсе не глядеть.

Я вспомнил это стихотворение потому, что я тоже был у Блока в этом доме, "у морских ворот Невы", в просторной комнате, которая навсегда запомнилась.