— Приходила тут одна, — рассказывает Шамиль. — Здесь еще весь холл был гуманитаркой забит, поэтому я в сторонке сижу, а она меня, типа, не видит и идет мимо. Я ей говорю: «Стой, кто такая?!» А она отвечает: «Педагог». Ну, педагог и педагог, ладно, иди. Тут много последнее время приходит разных людей: педагоги, психологи, президенты разные. А в руках у нее книжка была, «Грабовой» написано. Я еще подумал: «Фамилия какая нехорошая». Но значения не придал. Эта добрая женщина пошла на второй этаж и там затихла. Вдруг через минут десять слышу — крик. Сверху сбегает оператор местного телевидения и говорит: «Вот ты, Шамиль, здесь семечки кушаешь, а у тебя наверху сейчас баба коньки отбросит, и ты виноват будешь!» Прибегаю, а у нее истерика. Она этой книжкой размахивает и чего-то кричит. Я даже не понял, чего она кричит, но вижу — женщина не в себе и делать ей тут нечего. Я ее аккуратно вниз спустил и за дверь провожаю. А она сильная такая, упирается, не хочет уходить. «Ты, — говорит она мне, — тупой, мозги свои просветлять не хочешь!» Тут я обиделся и даже ругаться стал: «Ты что, говорю, совсем, что ли, офигела?! У меня, между прочим, высшее образование, я, чтоб ты знала, дипломированный специалист по востоковедению!»

Небольшое отступление. Через день после того, как в «Известиях» вышел первый репортаж о Грабовом, я с удивлением прочитал публикацию на ту же тему в газете «Трибуна» моего коллеги Михаила Полякова. Не зная о существовании друг друга, мы описали один и тот же случай. С той лишь разницей, что я сделал это со слов очевидца, а мой коллега сам оказался свидетелем того, что описал мне охранник Шамиль Тетов. Привожу цитату из репортажа Михаила Полякова «Шарлатаны на крови»:

«В здании администрации Беслана многолюдно, но разговоров почти не слышно. Большинство посетителей пришли в комиссию по распределению средств пострадавшим во время трагедии в 1-й школе Беслана в сентябре этого года. Самый распространенный здесь цвет — черный. Женщины в черных платьях и платках, мужчины — в костюмах крепового цвета. Люди стоят, потупив глаза, пытаются не смотреть друг на друга, словно боятся, что чужое горе напомнит им собственную беду. В тягостной тишине то тут, то там слышны сдавленные всхлипывания.