Прежде чем пасть смертью храбрых, Григорий (и примкнувший к нему автор-повествователь) успеет, однако, патриотически поведать читателю о торжестве нашего над ненашим. «Ах, улицы московские! До чего же вы широки! В два, а то и в три ряда шире, чем в европейских столицах». Смоленская крепость – «не только лучшая в России, но и в Европе тоже»; «а каковы зубцы эти были! Не то что игрушечные украшения на итальянских палаццо», «зубцы были прочнейшие». Разумеется, русские пушкари – «самые искусные в Европе», «наша-то икра лучшая в мире», «и меха наши лучшие в мире», «и крестьяне наши пограмотнее ихних», а «ихние налоги куда как выше, чем наши подати». И почему, интересно, Дюма не додумался отвлекаться от приключений мушкетеров, чтобы напомнить читающей публике о величии Франции и приоритете всего французского?

Увы! У гасконца д’Артаньяна и компании плоховато с патриотизмом. Состоя на службе у короля-и-отечества, эти наглецы дерутся на дуэлях с соотечественниками и прикрывают Анну Австрийскую, которая изменяет французскому монарху (законному, между прочим, мужу) с вражеским английским герцогом. В отличие от мушкетеров Григорий бдителен и ежеминутно помнит, что Русь в кольце супостатов: англичане надменны, французы скупердяи, а чванливые ляхи, «будто иудеи, считают вправе обманывать всех, кто не их веры». К шляхтичам автор «Стены» особо суров. Раз уж «жестокости в Европе никак не меньше, чем у нас», то польские интервенты в книге ведут себя, словно отмороженные разбойники с большой дороги, а прибытие короля Сигизмунда более всего смахивает на выезд гауляйтера Эриха Коха в сопровождении зондеркоманды СС…