Место для беседы мы в конце концов нашли, в вестибюле, за перегородкой, разделяющей его на две части. У стен стояли скамьи и Ельцин, взяв одну из них, отнес в то место, где находилась розетка.
Уселись. Помолчали, пока я доставал из сумки магнитофон и подключал его к электросети. Начали говорить. О чем? Несколько фраз "светского" свойства. Между прочим, я его предупредил, что если буду задавать глупые вопросы пусть он меня поправит.
С ходу врубаться в систему "вопрос - ответ" не хотелось. В этом, как мне кажется, есть какая-то искусственность, суетливость и, если хотите, неуважение к собеседнику. Ведь ему надо "разогреться", собраться с мыслями и в какой-то мере адаптироваться к собеседнику.
Начали мы разговор с вопроса о Х1Х-й партконференции. В какой-то степени она была зеркальным отражением процессов, происходящих в обществе. Процессов разноречивых, суматошных, с "шаг вперед, два шага назад". Но вместе с тем она была непривычно открыта, хотя и с всплесками оголтелого консерватизма. Слово Ельцина на ней был весомо: "Ведь перестройка - это борьба. И вестись она должна не шепотком и не с помощью фигур умолчания, даже если эти фигуры очень кому-то по душе..."
Уже тогда, в 1988 году, отброшенный в сторону от политической и общественной жизни, он видел то, чего многие не замечали или не хотели замечать: "И я глубоко убежден, что без истинно революционных преобразований в политической структуре общества, в экономике, в социальной сфере - престиж социализма не поднять". "Да это же абсурд - называть себя ленинцем и носить в груди ледяное сердце", - эти слова Ельцина как бы предопределили весь дальнейший стиль его политического "сочинения".