Она его Мать. Имя Отца неизреченно всуе. Огненной вязью во мраке след Его имени: «Мне отмщение…»

Тяжко, тяжко давит кощеев скопленное ими! Вот они и шлют его за океан. Пусть там чахнут. Над русским златом… Злата у них много, но не на что держать детские дома, богадельни и пристанища для таких идиотов, как я. Их все скоро позакрывают. Детей раздадут кому на что. Бабок и дедок пожгут перед выселением. А идиотов и психов просто выгонят на улицы — пошли, мол, на хер, к другим идиотам, нечего выделываться, зеницы у них, вишь, отверзлись! Все позакрывают. Национальный проект…

Про лес нельзя говорить правду. И вообще ничего.

Прокуроры бдят. Скажешь слово — хватают и тащат. Сажают. Или отпускают. Лагеря переполнены. Тюрьмы забиты. С колючей проволокой и овчарками дефицит… Надо ужесточать!!!

Через семь лет этот лес все равно вырубят. Санитары. И их главврач. Оврамович. Он же Швыдкой. Или Вексельбруннер… Не в имени дело. И построят кучу небоскребов-поганок. Как в Лос-Анжелесе или как в глупом районе Парижа, который называется Дефанс… Один добрый санитар сказал мне: это вам, русским гадам, за Хазарию. За Саркел и Белую Вежу. Был у вас Третий Рим, у уродов. А станет Второй Саркел. И никаких Святославов на него не народится. Повывелись на Руси Святославы. Были, да сплыли, абортным месивом… на органы и в парфюм. И Русь вывелась. Нету ее! Ку-ку! Одно проклятье на тысячу лет осталось — от тибетских раввинов и ямайских лам, что молятся богу Джа и курят коноплю…

Добрый санитар. Правдивый.

Но я не боюсь его заклятий. Я сам теперь часть Леса. Я бесконечен. Я исполнен его волей. Это я шевелю темными кронами, стряхивая саранчу и гусениц. Это я жадно ловлю ртом тугие струи разверзшихся небес, глотаю молнии, выжигаю ими крыс и глаголом жгу сердца, навевая ужас на незваных путников… И даже сорок тысяч оврамовичей, вексельбергеров и аксельбантеров не могут любить мой лес так, как люблю его я.