2. Абсолютное большинство бывших военнопленных, вступивших в РОА, чувствовало некий моральный гнет от факта „измены долгу присяги“ надевая форму РОА. Но свой поступок они оправдывали следующим соображением: „Сталин и Советская власть отказались от меня, заявив, что я как военнопленный — изменник народа. А какой же я изменник, если я честно сражался, пока в силу обстоятельств не попал в плен?“ У этих людей теплилась надежда на возможность возвращения на родину. Они думали: в Европе и в Америке не так устроено, как у нас в Советской России. Может быть, Англия и Америка после победы над Германией потребуют от Сталина изменения курса внутренней политики. И если это произойдет, тогда не страшно будет вернуться на родину».

На этом основании большинство, не только солдат, но и офицеров, лелеяло надежду, что руководство РОА и РОД принимает всё возможное для установления связи с союзниками.

Казалось, это так и должно быть, ибо Власов, Жиленков, Малышкин, Трухин и др. отлично понимали настроение людей, да и сами они столь же отлично понимали действительную цель руководящей немецкой верхушки.

Понимали, но, к сожалению, достаточно реальных шагов для связей с англо-американцами не сделали. Из-за страха перед немцами? Или хотели вести с немцами «честную» игру? Нет, скорей всего потому, что не уловили момента, когда можно и надо было приступить к этому делу. Не уловили момента потому, что не имели продуманного принципиального решения по этому вопросу. Только после мартовского, совместного с намцами совещания в Карлсбаде, было принято решение, согласно коему ген. Малышкин должен был в момент эвакуации немцами Карлсбада, остаться там и войти в связь с англо-американским командованием.

Надежда на миссию ген. Малышкина была, мягко говоря, наивной и сама миссия крайне запоздалой.