Она лежала в сумке, пакете или в коробке с остатками канифоли. Поэтому‑то к кожуре и прилипла канифольная крошка. Здесь мы вступаем в область умозрительных заключений, – стал объяснять Сильвестр. – Прямых доказательств у меня, конечно, нет, но, похоже, банановая кожура и канифоль где‑то в пространстве пересеклись. Ну допустим, в одном пакете, или конверте, или еще в каком‑то замкнутом пространстве. Проще говоря, там, куда их поместил предполагаемый убийца или тот, кто готовил весь этот грустный спектакль.

– Может быть, эта кожура выпала у кого‑то из помойного ведра, – возразил Стас.

– Исключено. Мусоропроводом, который находится между шестым и пятым этажами, пользуется только наша лестничная площадка. Майя не ест бананы, я – тем более. Чепукин из двадцатой тоже не ест. Он не раз говорил, что бананы похожи на мыло, а мыло едят только шизофреники.

– Почему шизофреники? – удивился Стас.

– В двадцать первой квартире живет одинокая бабушка, – не обращая внимания на его удивление, продолжал Сильвестр. – У нее едва хватает денег на хлеб, какие уж тут бананы! А жильцы двадцать второй уехали в отпуск.

Стас и сам знал про бабушку и про двадцать вторую. Но не собирался уступать.

– Может быть, какой‑нибудь ребенок слопал банан и бросил шкурку на лестнице?

– А как на ней оказалась канифоль?

– Ну… Он сначала положил шкурку в пакет, где была канифоль, а потом передумал, вынул из пакета и бросил на пол.

– Скорее, он выбросил бы кожуру вместе с пакетом, – тотчас ответил Сильвестр, глядя на старшего лейтенанта с некоторым сомнением. Может быть, сомневался в его умственных способностях? – В мусоропровод, который находится буквально в двух шагах.

Если вы заметили, банан был перезрелый. Пакет наверняка испачкался. Логичнее было от него избавиться. Стасу хотелось сказать, что все это ерунда, чистый домысел. Он никак не мог придумать ни одного достойного возражения. А соглашаться со штатским казалось ему унизительным.