Но это не помогло. Бахметьев был просто не в состоянии рассказывать о минах.
- Тогда идем на кухню, - предложил Лобачевский.-Там сегодня Степа дежурит. Потребуем у него пирожных или, на худой конец, горбушек.-Идем! - увлек за собой сопротивлявшегося Бахметьева и всю дорогу болтал без умолку.
Патаниоти сочинил для Ивана новое прозвище: полицейская ищейка Трезор. Вообразил, что это необычайно остроумно, и ходил счастливый. Всем рассказывал и первый смеялся, но в конце концов напоролся на Ивана. Сел на десять суток.
Иван неизвестно почему старательно выслеживал Степу Овцына. Все с ним заговаривал и всюду за ним ходил, а вчера вечером полез за ним даже в гальюн.
Тут, однако, произошло неожиданное и прелестное происшествие. Старательный Котельников, решив почтить нового ротного командира, сдуру скомандовал: "Смирно!"
Конечно, для веселья все вскочили кто как был, и получилось табло. Котельников сел тоже на десять суток.
Вообще Иван свирепствует и, кроме всего прочего, клянется, что выведет Арсена Люпена на чистую воду. Подбил себе на ботинки резиновые подметки, ходит как привидение и одним видом своим вселяет в окружающих ужас.
Бахметьев шел молча. Ему было страшно слушать Лобачевского. Как будто тот говорил на не совсем понятном иностранном языке о вещах, которых он никогда в жизни не видел.
Тогда Лобачевский переменил тактику:
- Брось о своем думать, слышишь? Когда убили отца, я тоже сходил с ума, а потом понял - не надо думать. Надо что-нибудь делать. Все равно что.
- Ты прав, - ответил ему Бахметьев,- спасибо.
В буфетной красной медью блестели чудовищные стенные самовары, и перед ними суетились люди в белом. От длинной шеренги супников шел теплый, вкусный пар.
- Это война, - сказал Лобачевский, спускаясь по лестнице в кухню.