- Ну что, батя, - спросил веселенький, поддавший музыкант, вытирая губы от слюней и отставляя свою трубу. - Молодость вспомнил?

- Вспомнил.

- Давай, батя, на заказ исполним... Концерт по заявкам... Ну? Чего хочешь услышать?

- Это... Сработайте еще раз...

- Не понял! Что сработать?

- Ну, эту... Страна огромная...

- Не надоело? - удивился трубач.

- Просит ведь человек, - поддержал старика парень в затертом свитере.

Музыканты переглянулись, но не удивились - привыкли, что эту мелодию им приходилось играть по несколько раз подряд. Перед ними стояла консервная банка из-под немецкой несъедобной тушенки, и именно под эту песню наполнялась она быстрее всего, правда, мелочью, в основном сотнями, двухсотками. И снова темный переход наполнился будоражащими звуками. Люди останавливались, ставили к стенке свои узлы и оцепенело смотрели не то в прошлое, не то в будущее. Что-то бередила музыка в душах, набатом звучала, напоминала о полузабытых, отвергнутых истинах, о временах, которые поторопились проклясть, о делах, от которых поторопились отречься. Начинали понимать - от самих себя отреклись.

- Ничего, ребята, - вполголоса бормотал старик. - Ничего... Авось...

- Грозишься? - спросил его сосед.

- Авось, - повторил старик.

Пафнутьев тоже постоял в сторонке, не смог пробежать легко и бездумно, хотя торопился, не имел права терять ни минуты. Сутуло постоял у выхода, засунув руки в карманы куртки и исподлобья глядя на людей, окруживших музыкантов. А когда осознал, что мелодия затянулась, что музыканты явно пошли на третий круг, медленно и тяжело поднялся по ступенькам. Он бы еще постоял, послушал, но не мог. Павел Николаевич Пафнутьев торопился пятнадцать минут назад в квартале отсюда прогремела длинная автоматная очередь. Милиция уже была там, на месте, "скорая помощь" тоже примчалась, теперь вот и он добирался пешком, хотя мог и отвертеться, но позвонил Шаланда.