На работу в театр нашу камеру в полном составе привозила театральная машина. Никаких выводных из караула гарнизона не было, нас брали под ответственность театра. Поставив декорации для первого действия, мы располагались за кулисами и смотрели спектакль. В антракте убирали старые декорации и ставили новые. Затем из-за кулис продолжали смотреть спектакль. Поставив декорации в последнем антракте, все мичманы разбегались по своим квартирам или каким-то другим делам, оставляя меня досматривать спектакль и быть на подхвате при необходимости.

Досмотрев спектакль, я городским транспортом добирался самостоятельно до гауптвахты. Вообще-то театр должен был на своей машине отвозить нас обратно, но мичманы, к радости шофера машины, просили его не беспокоиться.

Приехав к зданию гауптвахты, я тоскливо ходил по аллее, ожидая, когда же мои мичманы соберутся, чтобы всем вместе зайти, как будто мы организованно на машине только что вернулись с работы. Так хотелось побыстрее попасть в свою теплую камеру на такой уютный деревянный топчан без матраца и подушки, но наказ мичманов был строгий: «Ты, Витек, не будь салагой, без нас на губу ни-ни-ни».

Крейсер «Аврора» в то время стоял на Неве у Горного института, а гауптвахта располагалась на улице Римского-Корсакова. Шли на работу с выводным, вооруженным винтовкой. Пешая неспешная прогулка по одному из самых красивых районов Ленинграда — не очень строгое наказание. На «Авроре» предстояло очищать корпус от старой краски. Мне досталась средняя труба, к вершине которой меня поднимали на беседке. Беседкой называется кусок доски, прикрепленный к тросу таким образом, чтобы на нем можно было сидеть.

На первом курсе наше курсантское денежное содержание было 50 рублей, на втором — 100 рублей, на третьем и дальше — 150 рублей. До 1947 года на эти деньги в коммерческих ларьках и на рынке, кроме зубного порошка и мыла, почти ничего нельзя было купить. Для населения были продовольственные и промтоварные карточки, где все продавалось по ценам, установленным еще до войны.