Тающим сном. Счастье ночной белладонны — Лаской убить. Взоры ее полусонны, Любо ей день позабыть, Светом луны расцвечаться, Сердцем с луною встречаться, Тихо под ветром качаться, В смерти любить. Друг мой, мы оба устали; Радость моя! Радости нет без печали. Между цветами—змея; Кто же с душой утомленной Вспыхнет мечтой полусонной, Кто расцветет белладонной — Ты или я? Но я боюсь, что буду или неправильно понят, или, действительно, из области анализа лирического я незаметно соскользну в сферу рассуждений о темпераментах. Не все ли нам, в сущности, равно, активно ли страстный у поэта темперамент или пассивно и мечтательно страстный. Нам важна только форма его лирического обнаружения. Все, конечно, помнят классическую по бесстрастию пьесу Пушкина 1832 г. о двух женщинах и тютчевский «Темный огнь желанья»,
Совершенно иначе касается желаний Бальмонт. Они для него не реальные желания, а только оптативная форма красоты.
У ног твоих я понял в первый раз, Что красота объятий и лобзаний Не в ласках губ, не в поцелуе глаз, А в страсти незабвенных трепетаний,— Когда глаза — в далекие глаза — Глядят, как смотрит коршун опьяненный,— Когда в душе нависшая гроза Излилась в буре странно-измененной,— Когда в душе, как перепевный стих, Услышанный от властного поэта, Дрожит любовь ко мгле — у ног твоих, Ко мгле и тьме, нежней чем ласки света. Я заметил в поэзии Бальмонта желание—хотя и вне атмосферы упреков и ревнивой тоски — одного женского образа.
У нее глаза морского цвета, У нее неверная душа