И чтоб оркестр — как же без оркестра? — рояль, во-первых, ударник, саксофон, конечно же, с сурдиной, и всякое там бесплатное приложение, — Стахов чуть слышно пропел: — «Мандолина, гитара и бас…» Ах!.. Представляю: сидишь не очень близко к эстраде, но и не очень далеко, эдак, через столик, а еще лучше через пару столиков, чтобы, знаете, уши не закладало… на столике, натурально, графинчик стоит и всякие к нему фрикасье и монпасье… смокчу, значит, из фужера этот благороднейший напиток, и вдруг, гля, — боже ж мой, ребята! — на эстраду Русланова собственной персоной — пжалте, мадам…

— Разговорчики.

Это уже лейтенант Пименов.

Не властно, без малейшего оттенка приказа. Но какая-то сила, а скорее-правота в его голосе напоминает разведчикам, что они разведчики, что это обязывает вести себя соответственно, тем более, что идут они на задание (пусть на простейшее, пусть не придется переходить, линии фронта — все же это боевое задание) и между ними есть посторонний. «А ведь верно! — вдруг подумал Кулемин, — вчера еще я для них был свой, но вот между нами встал, этот лейтенант, ничего вроде не изменилось, я все тот же ротный, а они — мои разведчики; и все-таки мое место уже занял он, Пименов, а я от них отдалился на целую инстанцию, на целую ступень. Теперь он для них свой, а я… Я уже начальство…»

Они все еще шли по лесной дороге, той самой, по которой сегодня, свернув с шоссе, целый день протискивалась их дивизия. Где-то впереди был мост, и, вспоминая о нем, капитан Кулемин с досадой думал, что утром полковник Касаев непременно поинтересуется, как это объяснить, что мост, такой важный стратегический объект, цел до сих пор. «Не кажется ли вам, капитан, — скажет полковник, — что у противника на этот счет должны быть соображения?» — Почему «кажется»? — отвечу я. — Я в этом даже уверен. — «Ага! — скажет полковник. Ну! Так вот. И я тоже хочу знать, что противник себе думает. Однако не предполагательно, а точно. Хвакты! Хвакты мне подавай…»