На этой мызе немцы скорее всего оказались случайно. Тоже небось от дождя укрылись. Однако они успели сделать это заранее: маскировочные костюмы у них были сухие и на полу ни единой капли воды; более того, гладко выкрашенный и до блеска полированный кухонный пол хранил ясно отпечатавшиеся пыльные следы немецких рифленых подошв. Следов было немного. Пришли на минуту, только автоматы скинули; вся остальная амуниция была на них.

Что с ними делать? Взять в плен?

Вообще-то, конечно, четыре «языка», из которых один — офицер, добыча важная, и в другое время ребята уже вертели бы в гимнастерках дырки для орденов. Но… приказ остается приказом. И его надо выполнять. Да и, помимо всего прочего, Пименов никогда не забывал — несмотря на жестокую «специфику» войны — что для своих подчиненных он не только командир, но и воспитатель. И что воспитывает не одними словами, а каждым поступком и самой жизнью.

Он воспитывал и себя тоже. И потому ни за какой орден не согласился бы привести вместо настоящих «языков» эту четверку. Потому что — хотя формально к нему было бы невозможно придраться — в его собственных глазах это был бы подлог. И в самом деле: ну какой из разведчика «язык»? — так, одна только видимость. Не из того теста людей берут в разведку. Сколько бы в штабе ни изощрялись: хоть перекрестно его допрашивай, хоть на измор, когда допрос продолжается сутками, — толку не добьешься. Разведчик сначала будет молчать, а потом врать, или наоборот: сначала врать, а потом молчать. И это будет тянуться, пока не надоест штабным. И они опять пошлют ту же разведгруппу с тем же заданием: «обнаружить дислокацию оторвавшегося противника».