- Да, конечно.

В этот момент нас незримыми нитями связывала и глубокая печаль и то состояние невольного возбуждения, которое охватывает всякого солдата, подъезжающего к линии фронта.

Синичкин поднял на меня глаза. Немного выражало это мое сочувственное "конечно", но, должно быть, танкисту была сейчас важнее всего искренность моей интонации, человеческая теплота. По-моему, он оценил мое внимание к его сердечной боли.

- Скоро пересечем границу Германии, - сказал он.

Я молча кивнул.

- А там снова войной запахнет!

С минуту мы помолчали.

- А какой был человек наш командир! - снова вздохнул танкист.

- Да, я слышал - хороший.

- Замечательный! Верно говорят про танкистов: "Эти люди долго не живут, но мир на них стоит вечно!"

- Хорошо говорят.

- Вот именно!

И опять наступила пауза, Синичкин словно бы давал мне время получше запомнить его слова.

- Германия, Германия, чужая ты сторонка!

Мне казалось, что танкист все еще думал о смерти своего командира. Он думал о нем и о боях на немецкой земле, связывая и то и другое в одном воспоминании, как нам вспоминаются слова песни вместе с музыкой, неотделимые друг от друга.

И эта музыка звучала в его сердце так громко и, должно быть, так теснила его грудь, что Синичкин теперь уже молча ударил кулаком по краю брезента, свисавшего с верха шатра кузова...

А машина наша тем временем двигалась по земле Польши. Постепенно наступали сумерки. Приближалась Германия. Надо ли писать о том, что сознание уже одного этого держало нас, еще ни разу не пересекавших границы неметчины, в состоянии необычного и непередаваемого нервного напряжения.

Нам повезло. К первому километру немецкой земли машина танкистов подъехала еще засветло. Я никогда не забуду этой минуты.

"Студебеккер" подъехал к обычной развилке дороги, расходящейся на две стороны.