— Лу, — сказал отец, — не смей употреблять такие слова, а не то я вымажу тебе рот мазутом.

— Помолчи, Кейти, — сказала мать.

— Ты действительно бросил шутиху в уборную, Лу? — осторожно спросил отец.

— Ну, после фейерверка на 4 июля осталась там одна штучка.

— Я, кажется, уже тебя предупреждал насчет валяния дурака.

— Но никого же не обожгло. Просто подшутил. И все смеялись.

— Вряд ли Джанет смеялась.

— Ну, ей тоже потом было смешно.

— Не смешно, не смешно. Она плакала!

— Кейт, замолчи!

— Но она же в самом деле плакала!

— А завтра, между прочим, мне нужно идти к Джеральду Коберману и просить у него дробилку. Ради всех святых, о чем ты думаешь, когда устраиваешь свои проказы? А ты же знаешь, как мне нравится одалживать у людей вещи! Ты прекрасно знаешь об этом, Лу!

— Я совсем забыл, что завтра нам будет нужна дробилка, — сказал Лу (явно уже строя про себя планы, как отомстить Кейти).

— Теперь все соседи будут говорить: посмотрите, какие шкодливые дети у мистера Гилпина! Дикие лошади, дикие дети!

— Но я же не такой, — сказал Мартин. — Не надо меня со всеми смешивать.

— Лу, придется преподать тебе урок. Ты не будешь допущен к праздничному обеду.

Наступило мрачное, ледяное молчание. Матери захотелось кричать и биться головой о доски повозки. Кейти стало даже немного дурно от того, что она так переусердствовала. Мартин не испытывал особенного злорадства — лишь некоторое удовлетворение от того, что всем было продемонстрировано, кто хозяин положения.

— Ой, папа, не надо, — сказал Август. А Лу улыбнулся и подмигнул Гэсу:

— Все нормально, все нормально, Гэсси. Я все равно собирался поразмышлять над своими грехами и своей порочностью.

— А ну придержи язык! — крикнул отец.

— Он не нарочно, он не плохой, — заступилась Кейти.

— Помолчи, Кейти, — сказала мать.

— Я решил, и просить бесполезно, — сказал отец. — Мне очень жаль, но меня уже не изменишь. Я таков, каков есть. Каждый должен отвечать за свои поступки!