Джюб нарубил целую поленницу дров для печей. Большая бочка была полна угля для отопления. Мама уже аккуратно уложила в погребе картошку и капусту — каждый качан завернут в солому. В другом погребе, который служил убежищем во время ураганов, на полках стоят банки с зеленым горошком и помидорами домашней консервации. Из фруктов были запасены только дикие сливы — в их маленьком саду деревья были слишком молоды и еще не давали плодов; летом было слишком жарко, и деревья плохо росли.

— Или мы будем работать, или помрем, — говаривал отец; эти его слова можно было бы вписать в герб семьи Гилпинов. — Мы будем работать, посадим яблони — может быть, они вырастут, а может, и нет.

Но это слово — “работать” — означало нудный, тяжкий, бесконечный, механический труд.

Отец выучился фермерскому делу в штате Айова, мать родилась в Пенсильвании. Они были своего рода образцами трудолюбия, полностью посвятив себя приумножению, росту, приросту: старались увеличить урожайность, увеличить площадь земель, принадлежавших им, увеличить количество денег в банке, увеличить количество детей, увеличить количество голов скота и свиней, увеличить преданность великому создателю, Богу Приумножения всего, Который, к тому же, пожертвовал Своим Единственным Сыном.

Их наемный работник, Джюб, появился на ферме весной, когда отец готовил поля к посеву пшеницы.

— А ты христианин? — Таков был первый вопрос, который задал ему отец.

— Христианин, с головы до ног, — ответил Джюб.

— Мы лютеране, — сказал отец.

— Так точно, — сказал Джюб. — Я хороший работник и ем не с хозяевами, а на кухне.

— А ты не католик? — спросил отец, стараясь перехватить взгляд худощавого негра.

— Я баптист, — ответил Джюб, опустив глаза.

— Послушай, Джюб, — сказал отец, — здесь тебе не нужно прятать глаза. Ты свободный человек. Мой отец, между прочим, погиб, сражаясь за то, чтобы ты был свободен.

— Так точно. — Джюб перевел взгляд с земли на уровень колен отца. Его улыбка была широкой и уверенной. — А как вы, не против, если кой-когда я буду играть на своем банджо?