Школы, которые находил Успенский на Востоке, требовали разрыва с культурой Запада, - но Успенский верил в разум и интеллектуальную свободу, которой оставался чужд аморфный мистицизм Востока. Экстазы медитаций он сравнивал с "прелестью" необычных состояний, которые посещают аскетов и монахов и хорошо известны старцам эзотерического христианства (последователям Григория Паламы, исихастам) и описаны в "...". В полной растерянности от неудачи своих поисков за границей, Успенский неожиданно для себя столкнулся с самым загадочным, пожалуй, из людей нашего столетия. В лице Гурджиева Успенский встретился с совершенно новой формой мышления. Система, которую он стал жадно изучать с помощью "человека с лицом индийского раджи или арабского шейха", оказалась способной сплавить, воссоединить все знание, которое было ему известно, включая религиозные, философские, оккультные и научные формы и принципы. Теперь он мог избавиться от чувства досады, испытанного при чтении Е.П.Блаватской, Анни Безант, Чарлза Летбиттера, Папюса и новомодных писателей "от йоги" профанических волн начала века.
Гурджиев за короткий срок дал такую мощную энергию знания, которая обрушилась на интеллектуальную остроту Успенского подобно лавине водопада.