— Ты сам-то как? — осторожно спросила бабка.

— Что как? Живой, нетраханый, — чего еще для счастья надо?

— Поумнел хоть?

— Поумнел, баба, так поумнел, что теперь вот разумнеть хочу.

И Валера отправил в рот громадный кусок хлеба и сала.

— Мне никто не звонил?

— Нет.

— И никто не спрашивал, когда выйдет, мол, какие дела?

— Нет.

— Ладно, — сказал Валера, поднимаясь, — пойду сам звякну.

Телефон стоял в прихожей на старой, покрытой зеленым сукном тумбочке. На звук шагов дверь напротив телефона раскрылась, и из нее высунулась толстая растрепанная женщина преклонных лет в выцветшем байковом халате, расписанном маргаритками величиной с капустный кочан. В вырезе халата болтался камешек на дешевой цепочке.

— Валера, — сказала она, показывая глазами в сторону общей кухни, где стучал посудой давешний старичок, — ты на папу-то не серчай, рак у папы в мозгу, понимаешь, рак…

— Чего мне на него серчать, — сказал Валера, — он не прокурор.

Валера звонил долго и безуспешно: в одном месте никого не было, в другом все было занято; однажды ответили ему, что такой больше не проживает, потому как в прокуратуре ему выписали творческую командировку на сибирские лесоповалы, сроком аж на десять лет. Наконец с четвертой попытки Валерий узнал какой-то телефон, там ему дали еще один номер, по которому ему в конце концов удалось найти нужного человека.

— Сашу можно?

— Какого Сашу? — Шакурова.

— Шакуров слушает, — сказал вежливый голос в трубке.

— Это Валерий.

— Какой Валерий? — Сазан.

— Валька, ты! — раздался в трубке взрыв наигранного энтузиазма.

— А мы не ждали… Тебя что же, раньше выпустили?

— Не. От звонка до звонка.

— Валька, да ты знаешь, как я рад! Ты давно приехал?

— Только что.

— Время у тебя есть? Хочешь встретимся? Пожрем…