Поднявшись на нужный этаж, Артур заставил себя как следует рассмотреть открывшуюся его взору картину. Дверь распахнута настежь и, судя по всему – в квартире тот же говор, топот и толкотня, – народу там невпроворот.

Его заметили сразу же, едва он перешагнул порог, разделяющий коридор и комнату. Какой-то усатый хмырь в сером помятом костюме тут же вперил в него взор и закричал:

– Я же просил, чтобы ребенка убрали! Пусть его заберут к себе соседи, а там разберемся! Кстати, сколько вашему сыну лет, гражданин Мальков?

– Шесть, – сказал отец и посмотрел на Артура. И тут парень не выдержал.

Он еще никогда не видел отца в таком унизительном положении. На его руках – наручники, и теперь отец курил, держа папиросу в обеих руках. Он сидел на табурете посреди комнаты, словно нашкодивший во время занятий воспитанник детского сада в кабинете директора Николая Ивановича. Его плечи были опущены, и, всегда уверенный в себе, он даже не потянулся к сыну, чтобы оградить его от такого обращения. Глаза у него были какие-то мутные. Наверное, папа зевнул. Так всегда бывает – зевнешь, а потом никак не можешь спастись от слез, которые лезут из глаз вопреки всем желаниям. Почему отец сидит, словно побитый кот, не встанет и не заставит этих четверых негодяев закрыть свои рты и извиниться?!

Что-то изменилось в жизни.

И тут парень не выдержал.

Он тихо завыл. Так воет собачонка, выброшенная на улицу бессердечными хозяевами, позабытая и оби-

– Закройте ему рот! Я же сказал: уберите ребенка! Заберите его отсюда кто-нибудь! Определимся с папой, потом о нем позаботимся! Да заберите же его!!

Артур завыл еще громче.