Есть версия, что русскую загадочность придумали сами русские, причем значительно раньше Достоевского. Пушкин говорит о «русской душе» франкоязычной барышни Татьяны Лариной, а Гоголь размышляет о таких основополагающих чертах русской души, как желание «закружиться, загуляться, сказать иногда: "черт побери все!"»

Можно утверждать, что русская литература создает основные черты национального мифа еще в XVIII веке! Александр Радищев писал: «Посмотри на рускаго человека; найдешь его задумчива. Если захочет разогнать скуку, или как он сам то называет, если захочет повеселиться, то идет в кабак. В веселии своем порывист, отважен, сварлив. Если что либо случиться не по нем, то скоро начинает спор или битву». Что видим мы? Меланхолию. И буйную головушку, обладатель которой-то и лезет на рожон. Н. И. Тэффи уверяла, что русский роман гораздо беспокойнее французского. Во французском романе легкомысленная сорокапятилетняя дама меняет любовников, и все идет своим чередом, а в русском – «изменившая мужу попадья начала вдруг зыбиться огненными столбами». Русская душа, представленная в литературе, любой вопрос делала вечным и неразрешимым, а приземленные философией рационализма европейцы смотрели на такую ее особенность со страхом и уважением.

Иностранцы удивляются широчайшему диапазону русской души. Один русский украдет полгосударства и поубивает беззащитных, а другой постненько живет, мухи не обидит. Удивляет больше всего заморских гостей то, что мерилом безобразия и святости является все та же русская душа. Русская душа становится стандартом поступка. Любого поступка, греховного или добродетельного. Так или иначе, именно она оправдывает все, что угодно. Безусловно, это упрощенный взгляд на русский характер. Большинство русских знает: душа нужна не для того, чтобы оправдывать разные гадости, а для того, чтобы вечно сомневаться, метаться и страдать.