Все сказанное отнюдь не свидетельствует о том, что русские зверства какие-нибудь исключительные. В других странах тоже всего дурного хватало, с этим никто не спорит. Разговор о нашей отечественной жестокости порою вызывает отторжение, а порой – возражения вроде следующего: «А вот в Европе еще больше зверств творилось!» Еще как творилось. Но это не делает наши зверства более симпатичными.

Представьте, идет суд над серийным убийцей. Адвокат говорит: «Предлагаю оправдать, так как обвиняемый убил всего семь человек! Гораздо меньше, чем Джек-потрошитель!» Вот примерно так и рассуждают наши историки – апологеты Ивана Грозного и прочих мучителей.

И кстати, не думайте, что Бунин был такой уж злой или что он не любил русский народ. Он написал, между прочим, рассказ «Лапти» о мужике Нефеде, который ценой жизни пытается помочь больному ребенку – сыну своей барыни. Нефед идет в страшную метель пешком, чтобы принести из города красные лапти, которые мальчик просит в бреду.

И КАКОЙ ЖЕ РУССКИЙ...

О ПОЗОЛОЧЕННОЙ РОГОЖКЕ

Книг о России и русских пишется изрядно. Разных книг. Обидных и не очень обидных. В ответ мы часто подменяем понятие истории набором историй, которые перекрывают доступ кислорода к истинной истории. Мы по привычке подменяем истину очередной историей и прописываем ее в разряде патриотических. А дальше, как у нас принято, без удержу: из генномодифицированных, опасно оптимистических утверждений клюются неробкие тезисы о нашей эксклюзивной особости. Из балагана повседневности несется развеселенькая песня «Мас-сква-зва-анят-кала-кала». В этом исполнении вид у Родины с иголочки, такой торжественный, что хочется пойти и переодеться в бальный зипун и парадную шапку-ушанку.

Мы так и делаем, а потом беремся рассуждать: если и есть что-то примечательно обидное в наших палестинах – так это возмутительные случаи опоздания троллейбуса номер VXXII.