18 июня командующий 8-й армией генерал-майор Собенников получил приказ командующего войсками ПрибОВО о выводе войск армии на указанные им участки прикрытия государственной границы. На следующий день, 19 июня вышла директива штаба ПрибОВО, в которой, в частности, говорилось: "...минные поля установить по плану оборонительного строительства, обратив внимание на полную секретность для противника..." [ВИЖ. - 1989. - No 5].

Кстати, о минах. Главный советский историк начального периода войны, академик, доктор и профессор В. А. Анфилов в своей последней по счету книжке горестно воздыхает: "...у нас не было налажено производство противотанковых мин. К 22 июня во всех приграничных округах имелось всего лишь (подчеркнуто автором) 494 тысячи противотанковых мин..." [40, с. 218].

Забота о "полной секретности для противника" дошла до того, что даже начальник управления политпропаганды ПрибОВО товарищ Рябчий вечером 21 июня распорядился: "...отделам политпропаганды корпусов и дивизий письменных директив в части не давать, задачи политработы ставить устно через своих представителей..." .

Конспирация, конспирация и еще раз конспирация... Неужто нельзя было доверить бумаге такие задачи, как "быть готовыми защитить мирный созидательный труд советских людей", "земли чужой мы не хотим ни пяди"?

Генерал-майор С. Иовлев (в те дни - командир героической 64-й стрелковой дивизии) в своих воспоминаниях пишет: "...части 64-й стрелковой дивизии в начале лета 1941 г. стояли в лагерях в Дорогобуже... 15 июня 41 года командующий Западным Особым военным округом генерал армии Д. Г. Павлов приказал дивизиям нашего корпуса подготовиться к передислокации в полном составе. Погрузку требовалось начать 18 июня. Станция назначения нам не сообщалась, о ней знали только органы военных сообщений..." [ВИЖ. - 1960. No 9].

Да, конечно, советские нормы секретности сильно отличались от общечеловеческих. Но чтобы командир дивизии в генеральском звании, как зэк на пересылке, не знал, куда везут его и вверенные ему полки "в полном составе"?