Почему-то он знал наверняка, что завтра, нет, уже сегодня, у него родится сын. Наверно, он просто очень любил своего Санька, Санечку, любимую жинку, которая лежит сейчас в Первой Советской больнице и совсем скоро должна родить, а когда по-настоящему любишь, очень многое, почти всё знаешь наверняка. Даже своё будущее, ближайшее и отдалённое…

Душной влажной субтропической ночью он сидел на берегу живописной бухты батумского порта и наконец-то понимал, что не зря — ой не зря! — и вовсе не случайно попал он в это райское место.

Работать-то здесь было совсем не легко. Лишь четыре года назад Аджарию присоединили к Грузии. Ещё через год Грузия стала советской. Но Батум, древний, пёстрый, разноголосый и разноцветный, советским был до сих пор весьма условно. Конечно, некоторые товарищи очень старались этот процесс ускорить. Меркулов, например, Всеволод Николаевич, зампред здешнего ГПУ, начальник секретно-оперативного управления. «Товарищ Всеволод, — говорил он ему, бывало, когда встречались на совещаниях в обкоме, — прежде чем мы воспитаем нашу новую советскую интеллигенцию, мы должны переманить, перетащить на свою сторону интеллигенцию старой России. Другого пути нет». «А-а! — махал рукою Меркулов. — Не надо их никуда тащить. Гнать их надо всех в шею! Или расстреливать. Потому что враги они. Чёрного кобеля не отмоешь добела. Был тут в Закавказье один врачишка, писателем надумал стать. Аккурат перед приходом наших в Батум собирался бежать за границу. С последним пароходом в Константинополь. Так нет, передумал, в Москве теперь зацепился. Пьески пописывает, фельетончики, рассказики… Да только вражеская это всё литература, не доведёт она до добра, товарищ Нота, попомните моё слово!». А Нота покивал грустно и промолчал, он понял, о каком врачишке идёт речь. Он был начитанным человеком, следил за свежими публикациями в столицах, и ему нравились рассказики этого на беду не уехавшего врага.

А Меркулова Нота не любил. Понимал, что делают они общее дело, а всё равно не любил.