В кровном родстве с позитивизмом находится и хайнлайнова вера в науку, вера, которая не была простым отзвуком настроений жюль-верновской поры, когда казалось, что достаточно взнуздать пар, запрячь электричество, посадить на козлы славного инженера Сайреса Смита — и помчит карета человечество в славное безбедное грядущее. У многих американцев эта вера пошатнулась во времена Великой Депрессии. Еще большее их — и не только их — число отшатнулось от науки после явления Бомбы. Антисциентизм стал массовым — кстати, у нас тоже. От науки ждали теперь больше опасностей, горестей и зла, нежели триумфов, способных облагодетельствовать род людской. Хайнлайна это поветрие не коснулось.

«Научная фантастика обладает одним преимуществом перед всеми другими видами литературы, — говорил он в 1973 году, выступая с лекцией в родной Военно-Морской Академии США. — Это единственная ветвь литературы, которая хотя бы пытается иметь дело с действительными проблемами нашего быстро меняющегося и опасного мира. Все другие ветви даже не пробуют. В этом сложном мире наука, научный метод и результаты применения научного метода стоят в центре всего того, что делает род человеческий, и того, куда мы идем. Если мы взорвем себя, мы сделаем это с помощью неправильного применения науки; если мы сумеем избежать самоуничтожения, мы сделаем это благодаря разумному применению науки. Научная фантастика — единственная разновидность художественной литературы, принимающая во внимание эту главную силу нашей жизни и нашего будущего. Другие виды литературы, если вообще замечают науку, попросту сожалеют о ней — подход, очень модный в атмосфере антиинтеллектуализма наших дней. Но мы никогда не выйдем из хаоса, в котором находимся; попросту ломая руки.» Не правда ли, для нас сегодняшних это звучит чрезвычайно актуально? Как, впрочем, и печальный вывод «Логики Империи», словно обращенный непосредственно к нам, крах империи переживающим: «Все должно стать гораздо хуже, прежде чем станет немного лучше».