"Задача историка не может состоять в том, чтобы рассказать, как это было, а в том, чтобы ясно изложить, как я себе представляю, как это было и почему я представляю именно так, а не иначе".
Улицы наполнены "рабочими, солдатами, дамами и девицами", городская Дума вся в движении, бегут люди в военной форме, появляются и спешат некие странные личности, сквозь толпу ведут арестованных полицейских. Царский поезд задержан, царь "под охраной", Государственная дума послала делегацию для переговоров об отречении.
Дневниковые записи Веселовского подтверждают, что отречение царя встречено было равнодушно:
"Старая власть слетела, как призрак". "Она стала всем ненавистной". Отмечается, что, по слухам, "последней каплей, истощившей терпение, было нахождение документов по сношению царицы с Германией о сдаче Риги".
Веселовский не пытался опровергнуть подобное. Он даже вывел закономерность:
"Крайности сходятся. При старом строе симпатии крайних консервативных кругов были на стороне Германии. Такое же расположение к Германии открыто показывают теперь крайние левые".
Наступает лето 1917 года, время лозунгов, призывов, митингов и демонстраций. На фронте удивительно тихо. У фронта нет потребности в санитарных поездах: раненых не будет, "так как боев не будет".
"У нас отсутствует государственный, правовой и национальный смысл" — безжалостно отмечал Веселовский. "Министры-социалисты" не вызвали доверия, как и вся революционная интеллигенция. "Утомленный войной и продовольственной разрухой, изверившийся в свое правительство и свои силы, народ получил такую лошадиную дозу революционной интеллигенции, вырвавшейся из тюрем и ссылки, от которой не поздоровилось бы даже крепкому организму".