За двадцать пять лет мать, как оказалось, выбросила на ветер чуть не полмиллиона фунтов; все пошло на лошадей: фаворитов и аутсайдеров. Это должно было внушить мне отвращение к скачкам, но странным образом не внушило.

Я помнил, как были счастливы они с отцом, принося друг другу радость; и кто скажет, что это не стоит растраченных денег?

— Хорошие новости? — спросил Алек, присматриваясь к моему лицу, без сомнения, отражавшему двойственные чувства. — Гордону стало лучше.

— Хм. Так и должно быть, — рассудительно протянул Алек. — Три недели на грипп... — Он ухмыльнулся. — Долгонько что-то.

Я уклончиво хмыкнул.

— Вот обрадуются все, когда он вернется, правда?

Я бросил взгляд на его довольную, насмешливую физиономию и увидел, что он понимал не хуже меня: когда Гордон вернется и вновь вступит во владение королевством, я совсем не обрадуюсь. Взявшись за работу Гордона и отфыркавшись после первого захватившего дух нырка, я обнаружил, что мне будто впрыснули здоровую дозу бодрости и силы; обнаружил, что бегаю вверх по лестнице через две ступеньки, и распеваю в ванной, и вообще выказываю все симптомы влюбленности; и, как многие влюбленные, боюсь, что все погубит возвращение мужа. Я подумал, сколько же мне придется выжидать второго подобного шанса и окажусь ли я в следующий раз на высоте.

— Не думай, будто я не замечаю, — сказал Алек, и его ярко-синие глаза засияли за стеклами в золотой оправе.

— Что замечаешь? — спросил Руперт, поднимая голову от бумаг, на которые он тупо уставился полтора часа назад.

Смерть и похороны его милой жены остались позади, но бедный Руперт все еще тускло смотрел в пространство и обыкновенно слишком поздно улавливал суть разговора. Он вышел на работу два дня назад и за эти два дня не написал ни единого письма, ни разу не позвонил по телефону, не принял ни одного решения. Из сострадания нужно было дать ему время, и мы с Алеком продолжали исподтишка делать всю работу за него, чего он не осознавал.