В глазах чехов евреи и немцы представляли собой почти одно и то же, экстремисты одинаково ненавидели и тех, и других. Антисемитизм редко приобретает шумные формы, но присутствует он повсюду. Евреи столь чужды жизни других людей, что, как только они хотят участвовать в ней, они способны лишь ранить и убивать. "Самое ужасное для меня в этой истории - это убеждение, что евреи должны убивать, как хищные звери, со страхом, так как они не животные, а напротив, особенно умные люди, и, тем не менее, они не могут удержаться, чтобы не набрасываться на вас...".

Без этого хронического антисемитизма творчество Кафки рискует остаться плохо понятым. Кафка чувствует себя "поставленным вне общества", отброшенным в замкнутый мир, в котором ему трудно дышать. Немецкий критик Гюнтер Андерс так характеризовал трагедию Кафки: "Как еврей, он не был полностью своим в христианском мире. Как индифферентный еврей, - а таким он поначалу был, - он не был полностью своим среди евреев. Как немецкоязычный, не был полностью своим среди чехов. Как немецкоязычный еврей, не был полностью своим среди богемских немцев. Как богемец, не был полностью австрийцем. Как служащий по страхованию рабочих, не полностью принадлежал к буржуазии. Как бюргерский сын, не полностью относился к рабочим. Но и в канцелярии он не был целиком, ибо чувствовал себя писателем. Но и писателем он не был, ибо отдавал все силы семье". Но он жил в своей семье более чужим, чем самый чужой.

Кафка совсем не восприимчив к поэзии Праги, он ничего не заимствует из ее традиций и легенд, так как он ненавидит Прагу. Всю свою жизнь он хотел бежать из нее. Но если он ненавидел Прагу в такой мере, то, безусловно, прежде всего, потому, что это был город его семьи и его детства.

x x x

Кафка противопоставлял две семейные линии: с одной стороны, семейство Кафки, отмеченное "силой, здоровьем, хорошим аппетитом, сильным голосом, даром слова, самодовольством, чувством превосходства над всеми, упорством, остроумием, знанием людей, определенным благородством"; с другой материнская линия семейства Леви, которое он наделяет такими качествами, как "упорство, чувствительность, чувство справедливости, беспокойство". В письме, написанном отцу в 1919 году, которое тот, впрочем, так никогда и не прочитал, он открыто объявляет себя Леви, самое большее, "с некоторой основой Кафки".