— Раз как-то встретил его в Базеле, — ответил по-немецки же капитан, глядя на меня во все глаза.

Санитар стоял, разинув рот.

— Это мой дядя, — продолжал я, до крови прикусив губу.

— Что, дядя? — круглые глаза доктора чуть не вылезли на лоб.

— Где жил, как зовут, что с паном Самюэлем, — засыпал он меня вопросами, желая проверить — не вру ли я.

Экзамен сошел благополучно. Я несколько раз бывал в детстве у «Абрама Самюэля и сыновья», а еще больше знал о нем понаслышке.

На все вопросы доктора дан был удовлетворительный ответ.

В результате санитар, ставший вдруг идиотски серьезным, взял меня под локоть и помог пройти версту, отделявшую госпиталь от околотка. В пути я не мог отказать себе в удовольствии с пристальным нахальством посмотреть на моего санитара.

— А, сволочь — сказал я чуть ли не вслух, — не дождался спектакля.

Мной овладела чрезвычайная усталость. Ну, что ж, купил себе еще одну передышку.

Но какой ценой? Я — то мусульманин. То сионист; сегодня кривляюсь по-французски, завтра говорю по-немецки. Из-за чего столько возни и унижения? Сколько ни хлопочи, сколько ни устраивай хитроумных передышек, все разно подохнешь в этом мертвом доме польского плена, отгороженный от всего родного и близкого...

Госпиталь в Вадовицах

Большой вадовицкий госпиталь ничем не напоминал опрятной больницы в Станиславове.

Меня привели в длиннейшую сумрачную палату и поставили у койки дожидаться врача.

Через полчаса показался мой сионист с высокой, очень высокой женщиной в белом халате. Во всей ее сильной фигуре было что-то от лошадки, от беклинского кентавра. До меня долетел отрывок фразы капитана:

— Таки выкштальцонный человек (то есть такой образованный).