Это случилось 10 мая 1996 года. Было слегка за полдень. Я не спал уже пятьдесят семь часов. Вся еда, которую я смог впихнуть в себя за последние три дня, состояла из миски бараньего супа и горсти арахиса «М&М». Несколько недель сильнейшего кашля надорвали мне грудную клетку, и обычное дыхание превратилось в мучительное испытание. Высоко в тропосфере, на высоте 8848 метров, в мозг поступало так мало кислорода, что мои умственные способности снизились до уровня отсталого ребенка. В таких обстоятельствах я был не в состоянии чувствовать ничего, кроме холода и усталости.

Я достиг вершины на несколько минут позже Анатолия Букреева, русского проводника, работавшего в американской коммерческой экспедиции, и лишь слегка опередил Энди Харриса, проводника новозеландской команды, к которой я принадлежал. С Букреевым мы были едва знакомы, а Харриса я успел хорошо узнать и полюбить за последние шесть недель. Наскоро сделав четыре снимка Харриса и Букреева в эффектных позах на вершине, я развернулся и устремился вниз. Мои часы показывали 13 часов 17 минут. В общей сложности, я провел на крыше мира меньше пяти минут.

Чуть позже я притормозил, чтобы сделать еще один снимок. Это был вид на Юго-восточный гребень, по которому мы поднимались. Наводя объектив на двух альпинистов, продвигавшихся к вершине, я заметил нечто, что до того момента ускользало от моего внимания. На юге, где еще час назад небо было совершенно чистым, теперь пелена облаков затянула Пумори, Ама-Даблам и другие более низкие вершины, окружавшие Эверест.

Позднее, после того как будут обнаружены тела шести погибших, а поиски двух других будут прекращены, после того как у моего товарища по команде Бека Уэзерса хирурги ампутируют пораженную гангреной правую руку, люди будут спрашивать: почему, если погода начала портиться, альпинисты на горе не обратили на это внимания?